Двадцать два - трилогия окон и безделья

Происходило всегда в этот же время, швейцарский час, в восемь часов, не более и не менее. У Лея точные приказ, она отодвигала занавески и приоткрыла за воздухом. Это было так с двадцать два очень долгого года. 

Олаф, немой писатель, так его звали. Потому, что он был поляк и никогда не учил лишь одно португальское слово. На практике он никогда не уходил из дома. Лея походила в магазин и делала всё. Четвергам курьер ему привозил два или три книги. Кроме этого, эму ничего не нужно. Никто не знал его историю, или почему он был так интровертированный или почему он всегда сел дома так что он не умел говорить по язык страны где он жил.

Каждым жутким утром он уселся, как же птиц, у окна над Igreja Matriz и он сел там и  рассматривал, временами он записывал несколько слов на листе, который он часто свертывал и выбросил на пол.

Никто, и повторяю никто, никогда не сходил в гости у него. Ни один родственник и ни один друг. Также ни бродячие торговцы больше не пытались постучать в его дверь. Что можно чувствовать, не говоря с кем-либо на двадцать два очень долгого года?

***

Меня завут Олаф Манн, мне 77 лет и моя работа — писать очерки о красоте. Я только и писать на моем веку.

Я приезжал в Сантьяго-до-Касен в 1948 году в свадебное путешествие. Она никогда не понимала мой выбор. Вначале она выгоняла всех с меня, потом я привыкнул и я себя ей помогал. Я не хотел говорить ни с кем, лишь я хотел предохранять тишину cemeterio de Santo André, которая составила компанию моим книгам и заметкам. Всё было так совершенное. Я не говорю с кем.либо на двадцать два очень долгого года и все-таки я чувствую очень хорошо. У меня эпистолярное отношение с моим издателем и разными интеллигентами.

Никто знает мое действительное состояние и никому из них можно понимать, как ей не было можно и также как ты не понимаешь. Чувствовать хорошо не говоря с кем-либо на двадцать два очень долгого года.

***

Лично знаю Олафа с самой гимназии. Блестящий студент, надежный друг, уникальный человек. Мой лучший друг в университете и я был его свидетелем на бракосочетаний. У него была кафедра в Ягеллонском Университете, и ему только тридцать два года. Он всех держал в руках. Когда он написал последнее письмо я был изумленный. Выражения как «меня не ищи» или «мы не больше встретимся» и также «мне не пиши, я не существую» разбили мое сердце. Сначала я думал, что это было причина Софии и потому, что я её приютил, но когда наконец-то я набрался мужества говорить с ней я понял. С этого дня от него больше не было вестей, никакая.

***

Я его любила, я любила его с первого момента и ещё я его люблю. Не знаю почему мы слетал в этом глупом свадебном путешествии. Бесполезный и ложный медовый месяц загубил мою жизнь! Я затратил первые месяцы ставить ему палки в колеса, и следующие двадцать два года писать ему письма. Теперь уже я отправляю всегда самое письмо, переписанное и снова переписанное каждый месяц.

Оно начинается с «Тебя ненавижу» и кончается «Прощай!». Что можно чувствовать, не говоря с кем-либо на двадцать два очень долгого года?

Чувствует пустой, прекрасное и смутное ощущение пустоты.

 

Back to Ventidue