Новый день

Перекресток дорог в Риме. Девушка с большими глазами и губами, растянутыми в горячей улыбке, которую я помню до сих пор. «Я тоже тебя помню», - говорит она мне.

Мне немного не по себе. «Ты продрог», - по тону звучит скорее, как констатация факта, чем вопрос, так что она спрашивает, не хочу ли выпить что-нибудь горячее или поесть. С радостью соглашаюсь. Мы заходим в ярко освещенный бар с железными столиками. Сажусь, она заботливо приносит мне капучино. Пока мы разговариваем, вспоминаю, как впервые встретил ее: я находился в приемном центре, она была студенткой и занималась фотографией. Она сделала со мной одну фотографию, отлично ее помню, на фоне белой стены.

- Для какого-то университетского проекта, если не ошибаюсь. – говорю ей. Она в подтверждение делает знак головой и улыбается. Затем быстро проверяет телефон в сумочке, смотрит на меня и задает странный вопрос:

- А ты помнишь свой приезд в Рим?

Вся моя жизнь помещалась в один полотняный мешок. А впереди - целое море, которые еще нужно было переплыть, с мыслью, что это только начало.

Долгий поход по этой водной шири, на вид такой быстрый, оказался агонией, когда, скопившись на этой барже, удушающий жар дыхания других путников, голод и жажда начали будто раскаленными клещами сжимать все нутро. Рассказы были единственным прибежищем. Единственным избавлением. 

Во время путешествия многие не могли найти себе удобной позы, чтобы поспать: нас было слишком много, и мы стояли, прижавшись друг к другу в этом узком пространстве. Женщина убаюкивала на руках ребенка. Я заметил, что голова малыша висела неестественно, не нужно было долго думать, чтобы понять, что он не спит. Мать же смотрела в пустоту. Граница между жизнью и смертью была совсем слабой.

Высадившись на берег, я понял, что проблема с местом на барже были лишь одной из множества других трудностей, которые я затем ощутил на собственной шкуре. Военные отвезли нас в так называемый «приемный центр» в небольшом городе на юге Италии. Внутри него люди спали на кучах матрасов, вокруг облупленные стены, то тут, то там украшенные уличными писаками. У меня была еда и крыша над головой, мне было достаточно, но через несколько дней, как будто если бы мы были почтовыми посылками, нас массово отправили в новый центр. 

Рим, его называли вечным город, стал моим домом. В том центре я познакомился с новыми людьми, которые приняли меня так, будто я неожиданно стал частью их семьи; они рассказали мне об этом месте, которое многим могло показаться всего лишь разваливающимся зданием, но которое давало надежду тем, кто уже потерял всякую надежду.

Но в один солнечный день центр закрыли, и на улицы выбросили людей, поверивших, что они наконец в безопасности. Все вернулось к началу. То, что нас больше всего беспокоило за пределами тех безопасных стен, это то, что нужно было снова отправляться в путь, блуждать, бог знает где. Ежедневной задачей стало одно: поесть.

Я рассказываю ей, что как-то, пока я плутал по городу, уставший, я решил присесть на углу улицы. Я ей объясняю, что в моей одиссее есть не одно только плохое, но и что-то хорошее: такой милый пустячок. Как-то холодным декабрьским вечером на обочине дороги, где я пытался согреться под изношенным одеялом, ко мне подошла девочка, должно быть, лет пяти. У нее были золотистые волосы и изумрудные глаза; своей маленькой ручкой она протянула мне кусок своего панини. Я улыбнулся и с благодарностью принял подношение. Я проигнорировал режущий взгляд матери, силой уводившей малышку, и постарался уснуть на этом холодном лоскутке асфальта.

Но в ту ночь я не смог уснуть. Я продолжил бродить по городу в ожидании рассвета, насладился первыми озарившими меня лучами солнца. Холод превращал мое дыхание в маленькие облачка, улыбки.

- Начинался новый день, - говорю ей, завершая свой рассказ.

Девушка, которую я знал, посмотрела на меня светящимися глазами. И затем, с одной из своих спокойных улыбок, сказала, что я был прав: наверняка, это был новый день.