Ad terram redeo

Оттенки этого ковра из листьев, на котором я невольно лежу, мне подарят однодневное благоденствие а достаточное, чтобы отвлечь меня от острой боли, которая мне раздирает низ живота. Рассматриваю как красные прожилки вьются среди желтой с мягкими и четкими контурами поверхности и искристая из-за покрывающих капель росы. Я хочу улыбаться, думая о сходстве между мной и этим листом: два умирающего тела на полу с дырой в животе и вынужденные к этой судьбе необратимой волей своих отцов. 

Здесь, я училась ходить: поддержанная руками, на которые я смотрела на друзья. Я бросалась в открытие тех удивлений, которые тот неисследованный мир хранил для меня и моего бесконечного детского любопытства. Зимой, когда все было прокрытое чистым белым покровом, я со своими друзьями получала наслаждение строить траншеи, за которыми мы сражались яростные войны снежками. К весне, потом, все стало прелестным усеянным цветными и надушенными только расцветшими цветами садом. Летой этот был наше любимое место, до куда каждый день после обеда я со своей группой доходила чтобы есть хлеб с маслом и вареньем под теней зеленеющих платанов, а осенью мы собирали орехи и давили огромным камнем, чтобы жадно есть как маленькие дикари.

У меня медленно темнеет в глазах, последние лучи солнца щекочут лицо как любящий отец, именно такой же отец у меня никогда не был и который я очень хотела. Грозящая смерть меня не пугает, но меня пугает сознание вернуться быть ничем и не знать что значит быть любимой.

После выстрела он меня обнял и извинился; аж плача, он поцеловал мой лоб. Я бесстрастно смотрела на него и смущенная, я даже не пыталась показать соразменное отношение. Я была изнуренная и он продолжал смотреть на меня с растерянным и испуганным взглядом. На минуту я аж думала посочувствовать ему. В общем, это было бы первый раз, но к счастью моя уже мизерная сила мне помешала сделать такую глупость. Как можно испытывать жалость к своему костолому? Вправду я не знаю, хотя я ему прощал много раз зверства к мне.

Раньше я никогда не восставала, и он вскочил из-за этой моей реакции: он должен бы чувствовать его положение отец-хозяин шататься и так он пытался восстановить обычные роли. Можно его понять, он сделал только чтобы снова приносить порядок. В конце концов видеть, что нам лишат что-то верный и всегда свободный — невыносимое. Ошибаюсь? Нет, я не думаю, так как все знали и нечего не делали, чтобы меня спасти от власти такой скотины, и поэтому доказывать противное сейчас было бы лицемерное.

Вот. Как ядовитый плющ, холод ползет по рукам и ногам, все равно я чувствую очень приятное тепло по животе. Я не вижу, что случает недалеко от пупка, но я доподлинно знаю, что скоро я вернусь к земле.